21-27 АПРЕЛЯ прошла неделя камерных спектаклей Санкт—Петербурга

Театр-студия Санкт-Петербургского государственного университета

МАЛЫШ

Текст: Мариус Ивашкявичус

В ролях: Екатерина Ковалева (Настя), Антон Николаев (Лёня), Екатерина Курмелева (Сильвия), Михаил Клименко (отец)

Хорошая работа. Интересный текст, интересная постановка.
Пьеса о двух семьях — Сильвии с отцом из Литвы и Лёни с матерью Настей из Сибири.
События пьесы происходит во время войны, но войны в пьесе толком нет, вообще никаких масштабных событий нет, есть мелочи, но именно за этими мелочами видется вся жизнь, нелепые случайности, драмы, встречи, переживания. Сюжета практически нет, всё действие построено на паре переездов двух мужчин действующих лиц — отца Сильвии в Сибирь, и Лёни — в Литву. И всё. Остальное в тексте — это разговоры. Разговоры — мечты, разговоры — сборы, разговоры — отношения, разговоры — споры, разговоры — тоска, разговоры — ожидание.

Все мизансцены построяны на и вокруг пианино, которое изображает то дома, то поезд, а временами и просто нечто вроде овеществлённой без'исходности. Пианино обыгрывается со всех сторон — с боков, сверху, спереди, сзади

Спектакль смотрится легко, но вот только кажется, что всё действие очень скучено в середине сцены, хотя может быть такой эффект был в небольшом узком зале. И ещё — слишком много надрывного крика. Актёры явно умеют говорить спокойно, и их старания донести мысль до зала выглядят немного ученически. Очень много актёры смотрят поверх голов зрителей, тогда как очень хотелось бы, чтобы смотрели в глаза. И, пожалуй, самый важный момент. Было слегка заметно стремление показать и подчеркнуть внешность — возраст своего героя. Но как известно, не стоит на сцене подчёркивать черты, a priori присущие герою, надо подчёркивать то, что вроде бы дажа противоречит некоему общеизвестному, шаблонному портрету данного персонажа. Стоило немного попроще играть Сильвию, немного менее надрывно — отца. Настя вырисовалась хорошо, Лёня — забавно, особенно когда говорит о чувствах к Сильвии. Может быть ему стоило говорить чуть медленней и не всегда в зал, а хотя бы изредка — глядя на девушку.

И ещё нюанс — очень громко хлопает крышка пианино. Но это скорее всего проблемы моего частного восприятия, я очень не люблю, когда хлопают двери.


Театр "Особняк"

КРОТКАЯ

Текст: Фёдор Достоевский

В ролях: Кристина Скварек, Дмитрий Поднозов

Квинтэссенция достоевского безумия (определение постановки, указанное в программке — DreamweaveR, в буквальном переводе — "ткач снов").

Поток сознания в чистом виде, поставленный в параллель настоящей речи. Параллельность и сосуществование двух мыслей. Мысли гибкой, словесной, живой, ну или в крайнем случае - бывшей живой. Неважно, кто выражает эту мысль — труп, или отвратительный, сальный, ценящий себя тип, или человек в исподнем, но ещё человек...
И мысли причудливой, сломанной, переплавленной сознанием в нечто, напоминающее тонкую прочную металлическую провоку, которую тянут через мозг весь спектакля — это мысль видеоэкрана. Мысль человеческая сбивчива, но понятна, с ней можно спорить, она эфемерна, но сердечна. Мысль-кино категорична, предельно жёстка в своём кошмаре, в странных позах, странной любви, странной смерти, странном страхе. Эти две мысли переплетаются, отражаются друг в друге — как в зеркале.

Воплощение всех мужcких образов отдано Дмитрию Поднозову. Воплощение это ярко, талантливо, и — страшновато. Страшноватость эта образуется, как мне думается, чёткими крупными планами в видеоряде и чётко зафиксированными позами на сцене. Дело в том, что везде актёр виден нам или чётко в фас, или чётко в профиль. Нет промежуточных состояний, всё очень продуманно, и от этого марионеточно, безжизненно.

Женские образы (именно образы — красавицы в белом, и её антипода — красавицы в чёрном) сделаны Кристиной Скварек. Эти образы — только на экране, но и на экране они чудесны. Я не знаю, можно ли сказать, что у актрисы талант сниматься крупным планом, но если можно — то это верно в адрес Кристины Скварек.

Я ровным счётом ничего не смыслю в теории кино, но тем не менее. Меня привели в восторг несколько режиссёрских и операторских находок в видео. Например, разница в зрительном восприятии девушки —  когда она лежит на полу и камера фиксируется на рёбрах и остаётся впечатление, что на полу — скелет. И в тоже время та же обнажённая девушка, только потягивающаяся — просто королева красоты с шикарными формами. И ещё — в финале, когда все уже привыкли, насколько это возможно, к крови, слизи и прочей гадости, на экране появляется мужчина (на него смотришь сверху), голова которого как-будто лежит в луже крови. Потом камера съезжает на 90 градусов и оказывается, что мужчина положил голову на бардовый столик неправильной формы.

"Кроткая" (а название какое — нежное, трепетное!) — это действие, давящего на все нервные окончания одновременно, и давящего напрямую, без изящных изысков, давящего ритмом музыки, света, смены кадра. Давящего так, как давит самый страшный кошмар — такой, который очень похож на реальность, но лишь в некоторый точечках, узелках расходится с ней, создавая впечатление какого-то сюрреализма, заливая всё чувством нереальности и страха, потому что всё — как настоящее, а точечки эти так сразу прямо и незаметны...

Оправдано ли такое давление? Спектакль ли? Достоевский ли это?
Думаю оправдано. Думаю спектакль. Только скорее это действо подошло бы прозе Леонида Андреева. Это точный способ передать переживание, душевное переживание в чистом виде. Зритель получает ощущение, смену ощущений, жизнь ощущений. И из всего этого получается спектакль. Только не спектакль — картинка, а спектакль-симфония, сыгранная на нервных окончаниях публики.

В голову приходит только один вопрос — не ревнует ли актёр к экрану? Не страшно ли каждый раз доказывать всем равнозначность живого, дневного, солнечного —  и потусторонне кошмарного? Ведь если сбросить планку, если не вытянуть, но экран навалится и раздавит, ему-то всё равно, он такой, этот шнурок, какой есть — раз и навсегда...